 |
А поблизости было темно и тихо, закрытые окна и двери, если не считать разноцветную дверь кабаре «Мулен Руж», куда только что прошли музыканты. Малуэн знал, что примерно до десяти они б..
Для Танжерской же компании это были люди, на которых она не могла заработать. — Ну вот, — продолжил Хендерсон значительно, — теперь мы подошли к делу. — Порывшись, он извлек нужную папку, погл..
une corde tombant du dehors; c'etait la corde d'une cloche, et je l'allais tirer doucement, quand je me sentis saisir le bras par Gerard; son geste, au contraire d'arreter le mien, l'ampli..
Смотрите также:
Загадке смерти Эмиля Золя – 100 лет
О. Горобчик. Творческий эксперимент Эмиля Золя
Вы читаете «Дамское счастье», страница 10 (прочитано 3%)
«Воздержание», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пока он разглагольствовал, Дениза испытующе поглядывала на Коломбана и
Женевьеву. Они сидели друг против друга, с равнодушными лицами, не
улыбались, не краснели. С первого же дня службы молодой человек
рассчитывал на этот брак. Он безропотно прошел различные ступени своей
карьеры - от ученика до продавца на жалованье - и был наконец посвящен во
все тайны и радости семейства; он был терпелив, вел жизнь налаженную, как
часовой механизм, и смотрел на брак с Женевьевой как на превосходную и
честную сделку. Он знал, что будет обладать Женевьевой, и это мешало ему
желать ее. Девушка тоже привыкла любить его и любила со свойственной ей
серьезностью и сдержанностью, но в то же время и с глубокой страстью, о
которой сама не подозревала, - так ровно и размеренно текла ее жизнь.
- Когда люди нравятся друг другу и имеют возможность... - сочла своим
долгом с улыбкой сказать Дениза, желая быть любезной.
- Да, этим всегда кончается, - вставил Коломбан; он медленно прожевывал
куски и до сих пор еще не произнес ни слова.
Женевьева бросила на него долгий взгляд и сказала:
- Надо только понять друг друга, остальное пойдет само собой.
Их любовь выросла здесь, в нижнем этаже старинного парижского дома. Она
была как цветок, расцветший в погребе. В течение десяти лет Женевьева
знала только Коломбана, проводила дни бок о бок с ним, среди все тех же
груд сукна, в полутьме лавки; утром и вечером они встречались в узкой
столовой, холодной как колодец. Лучше спрятаться, лучше укрыться они не
сумели бы и в лесной глуши, под листвой деревьев. Только сомнение или
ревнивый страх потерять любимого могли бы открыть Женевьеве, что она
навсегда отдала себя Коломбану в обстановке душевной пустоты и скуки, где
мрак был соучастником.
Однако во взгляде, брошенном Женевьевой на Коломбана, Дениза заметила
зарождающееся беспокойство. И она предупредительно ответила:
- Когда любишь, всегда друг друга поймешь.
Между тем Бодю неукоснительно надзирал за столом. Он распределил
ломтики сыра и потребовал, в честь родственников, второй десерт - банку
смородинного варенья; такая щедрость, видимо, изумила Коломбана. Пепе,
который до сих пор был умником, при появлении варенья изменил себе. Жан,
увлеченный разговором о браке, пристально рассматривал двоюродную
сестрицу: он находил ее слишком вялой, слишком бледной и в глубине души
думал, что она похожа на белого черноухого кролика с красными глазами.
- Довольно болтать, дадим место другим! - заключил наконец суконщик,
подавая знак встать из-за стола. - Иной раз я можно позволить себе
что-нибудь необычное, но все хорошо в меру.
Теперь за стол уселись г-жа Бодю, второй приказчик и продавщица.
Тем временем:
...
Санитарный порожняк торопился на восток, где в это время шли крепкие
бои с Колчаком. Уплывали одна за другою станции, чужие, незнакомые, но все
так похожие одна на другую - забитые, грязные, кричащие, звенящие, лязгающие
оружием, расцвеченные красными флагами и плакатами.
Мелькнет вокзал, красноармейцы, выстроившиеся с котелками возле
дымящейся походной кухни.
Дернет за сердце прорвавшийся через грохот колес напев гармоники, дунет
морозный ветер - запахом дыма, сена, лошадиного навоза и карболки.
Врежется в память посиневшее лицо рабочего-дружинника, опоясанного
пулеметной лентой на вылинялой кожаной тужурке, отягощенной брезентовым
патронташем.
Улыбнется и махнет рукой женщина, вероятно, работница. Да и какая там
женщина - просто веселая девчонка с наганом у кожаного пояса.
И опять дальше поле, а в поле за сугробами далекие дороги и далекие
деревни, села, и в каждой деревне свой Деникин, в каждом селе свой Колчак,
свои красные, своя ненависть и борьба.
Поезд прорвался за Муром, и вместе с ударами станционных колоколов
сразу зазвучали имена станций, разъездов, полустанков, давно знакомых еще по
детству, по школе, по семье... Мунтолово, Балахониха, Костылиха...
Давно ли? Нет, впрочем, давно, очень-очень давно - года четыре или лет
пять назад отец взял меня с собой в Костылиху, куда ездил в гости к
тамошнему учителю Федору Матвеевичу... Там мы спали на сеновале, потом пили
чай с крыжовником, потом мы ходили купаться, и когда шли назад, отец и
учитель и еще две какие-то хорошие женщины, то все они пели песню, которую я
силился сейчас вспомнить, но никак не мог.
Отец гудел басом, как церковный колокол. А одна из хороших женщин, та,
которую звали Маруся, пела так звонко-звонко, что я схватил ее за руку и так
прошел с нею всю дорогу - тихонько и молча...
ресурс Эмиль Золя (Emile Zola)
