 |
Хотелось бы у кого нибудь спросить: что это за стройка — такая большая! Хотелось узнать, как попасть на Северо западный вокзал...
- Да это уопшотовские парни! - услышал Мозес слова, донесшиеся из темного окна в доме приходского священника...
чем негр, не видавший бань, шестеро благочести..
Смотрите также:
Загадке смерти Эмиля Золя – 100 лет
О. Горобчик. Творческий эксперимент Эмиля Золя
Вы читаете «Дамское счастье», страница 4 (прочитано 1%)
«Воздержание», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
- Замечательно! - вырвалось у Жана, не нашедшего других слов для
выражения своего восторга.
Он стоял неподвижно, разинув рот. Вся эта женская роскошь так нравилась
ему, что он даже порозовел. Он наделен был девичьей красотой, красотой,
которую словно похитил у сестры: у него был бледный цвет лица, рыжеватые
вьющиеся волосы, а глаза и губы - влажные, нежные. Зачарованная Дениза
рядом с ним казалась еще более хрупкой, - впечатление это усиливалось
благодаря утомленному продолговатому лицу, слишком большому рту и
бесцветным волосам. Пепе, совсем белесый, как это часто бывает у детей его
возраста, все теснее прижимался к сестре, точно охваченный беспокойной
потребностью ласки, смущенный и восхищенный красивыми дамами с витрины.
Эта грустная девушка с ребенком и красавец подросток, все трое в черном,
белокурые и бедно одетые, являли собою столь своеобразное зрелище и были
так прелестны, что прохожие с улыбкой оборачивались на них.
Полный седой мужчина с широким изжелта-бледным лицом, стоявший на
пороге одной из лавок по другую сторону улицы, уже давно разглядывал их.
Глава его налились кровью, рот дергался: он был вне себя от витрин
"Дамского счастья", а вид девушки и ее братьев довершал его раздражение.
Ну что за простофили, чего они разинули рты на эти шарлатанские приманки?
- А дядя-то! - вдруг вспомнила Дениза, словно очнувшись от сна.
- Это и есть улица Мишодьер, - сказал Жан. - Он живет где-нибудь здесь.
Они подняли головы, обернулись. И прямо перед собой, над полным
господином, они увидели зеленую вывеску с полинявшей желтой надписью:
"Старый Эльбеф, сукна и фланели. - Бодю, преемник Ошкорна". Дом, в
незапамятные времена выкрашенный рыжеватой краской и зажатый между двух
больших особняков в стиле Людовика XIV, имел по фасаду всего лишь три
окна; окна эти, квадратные, без ставней, были снабжены только железной
рамой с двумя перекладинами крест-накрест. Глаза Денизы были еще полны
блеском витрин "Дамского счастья", а потому ее особенно поразило убожество
лавки, приютившейся в первом этаже; низкий потолок словно придавил ее,
сверху нависал второй этаж, а узкие окна в виде полумесяца были как в
тюрьме. Деревянные рамы того же бутылочного цвета, что и вывеска,
приобрели от времени оттенки охры и асфальта; они окаймляли две глубокие,
черные, пыльные витрины, где смутно виднелись нагроможденные друг на друга
штуки материй. Отворенная дверь вела, казалось, в сырой сумрак погреба.
- Вот, - сказал Жан.
- Ну что ж, пойдемте, - решила Дениза. - Пойдемте. Иди. Пепе.
Но они все не решались тронуться с места: их охватила робость.
Тем временем:
... Спенсерова
строфа, возможно слишком медлительна и торжественна для повествования, хотя,
должен признаться, она наиболее приятна моему слуху. Скотт - единственный в
нашем поколении, кто смог полностью восторжествовать над роковой легкостью
восьмисложного стиха, и это далеко не маловажная победа его плодовитого и
мощного дарования. В области белого стиха Мильтон, Томсон и наши драматурги
сверкают, как маяки над пучиной, но и убеждают нас в существовании
бесплодных и опасных скал; на которых они воздвигнуты. Героическое двустишие
конечно, не очень популярная строфа, но так как я никогда не избирал тех или
других размеров, чтобы угодить вкусам читателя, то и теперь вправе
отказаться от любого из них без всяких излишних объяснений и еще раз сделать
опыт со стихом, которым я до сих пор не написал ничего, кроме произведений,
о напечатании которых я не перестаю и не перестану сожалеть.
Что касается самой этой повести и моих повестей вообще, - я был бы рад,
если б мог изобразить моих героев более совершенными и привлекательными,
потому что критика высказывалась преимущественно об их характерах и делала
меня ответственным за их деяния и свойства, как будто последние были моими
личными. Что ж - пусть: если я впал в мрачное тщеславие и стал "изображать
себя", то изображение, по-видимому, верно, поскольку непривлекательно; если
же нет - пускай знающие меня судят о сродстве; а не знающих я не считаю
нужным разубеждать. У меня нет особенного желания, чтобы кто-либо, за
исключением моих знакомых, считал автора лучше созданий его фантазии. Но все
же, должен признаться, меня слегка удивило и даже позабавило весьма странное
отношение ко мне критики, поскольку я вижу, что многие поэты (бесспорно,
более достойные, чем я) пользуются прекрасной репутацией и никем не
заподозрены в близости к ошибкам их героев, которые часто ничуть не более
нравственны, чем мой Гяур, или же...
ресурс Эмиль Золя (Emile Zola)
