 |
Я. 15/3.V 44. Чаадаеву М. Я. 25.V 45. Тургеневу Н. И. 6.VI 46. Тургеневу Н. И. 15.VI 47...
Ничто теперь уже не диво: ..
А на груди — белый рисунок. Тамара слушала и маленькими глотками пила чай из цветастой чашки. Она раскраснелась и была очень красивой в эту минуту. — А вы откуда сами? — спросила Леньку мать...
Смотрите также:
Загадке смерти Эмиля Золя – 100 лет
О. Горобчик. Творческий эксперимент Эмиля Золя
Вы читаете «Дамское счастье», страница 2 (прочитано 0%)
«Воздержание», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Отсюда сплошной цепью
расходились витрины: одни тянулись по улице Мишодьер; другие - по
Нев-Сент-Огюстен, занимая, помимо угольного дома, еще четыре, недавно
купленных и приспособленных для торговли, - два слева и два справа. Эти
уходящие вдаль витрины казались Денизе бесконечными; сквозь их зеркальные
стекла, а также в окна второго этажа можно было видеть все, что творится
внутри. Вот наверху барышня в шелковом платье чинит карандаш, а неподалеку
две другие раскладывают бархатные манто.
- "Дамское счастье", - прочел Жан с легким смешком: в Валони у этого
красавца юноши уже была интрижка с женщиной. - Да, мило! Это должно
привлекать покупательниц.
Но Дениза вся ушла в созерцание выставки товаров, расположившейся у
центрального входа. Здесь, под открытым небом, у подъезда, были разложены,
точно приманка, груды дешевых товаров на все вкусы, чтобы прохожие могли
их купить, не заходя в магазин. Сверху, со второго этажа, свешивались,
развеваясь как знамена, полотнища шерстяной материи и сукон, материи из
мериносовой шерсти, шевиот, мольтон; на их темно-сером, синем,
темно-зеленом фоне отчетливо выделялись белые ярлычки. По бокам, обрамляя
вход, висели меховые палантины, узкие полосы меха для отделки платьев -
пепельно-серые беличьи спинки, белоснежный пух лебяжьих грудок, кролик,
поддельный горностай и поддельная куница. Внизу - в ящиках, на столах,
среди груды отрезов - высились горы трикотажных товаров, продававшихся за
бесценок: перчатки и вязаные платки, капоры, жилеты, всевозможные зимние
вещи, пестрые, узорчатые, полосатые, в красный горошек. Денизе бросилась в
глаза клетчатая материя по сорок пять сантимов за метр, шкурки
американской норки по франку за штуку, митенки за пять су. Это было похоже
на гигантскую ярмарку; казалось, магазин лопнул от множества товаров и
избыток их вылился на улицу.
Дядюшка Бодю был забыт. Даже Пепе, не выпускавший руку сестры,
вытаращил глаза. Приближавшаяся повозка спугнула их с площади, и они
машинально пошли по улице Нев-Сент-Огюстен, переходя от витрины к витрине
и подолгу простаивая перед каждой. Сначала их поразило замысловатое
устройство выставок: вверху по диагонали были расположены зонтики в виде
крыши деревенской хижины; внизу на металлических прутьях висели шелковые
чулки, словно обтягивавшие округлые икры; тут были чулки всех цветов:
черные с ажуром, красные с вышивкой, тельного цвета, усеянные букетиками
роз, и атласистая вязь их казалась нежной, как кожа блондинки. Наконец, на
полках, покрытых сукном, лежали симметрично разложенные перчатки с
удлиненными, как у византийской девственницы, пальцами и с ладонью,
отмеченной какою-то чуть угловатой, поистине девичьей грацией, как все еще
не ношенные женские наряды. Но особенно ошеломила их последняя витрина.
Тем временем:
...
Потом Павлуша рассказывал, что ему очень жалко было ее кос, потому что он будто бы уже в те дни заглядывался на нее. Может быть, это была и правда. Но еще больше он любил ее с этими подстриженными волосами, которые причесывала, казалось, сама природа. Когда жене приходилось нагнуться, а потом выпрямиться, и волосы вот так же сами собой подбирались один к одному, Павлуша вдруг обхватывал ее голову своими большими ладонями и говорил:
- Ох ты ж, головушка моя!
И целовал ее в полуоткрытый рот.
А теперь ему, должно быть, все равно было, как складно улеглись ее волосы после того, как она, перегнувшись через какую-то невидимую перевязь под животом, словно поддерживавшую ее тонкий стан в подвешенном положении, с невиданной легкостью и быстротой вымыла полы в столовой и в спальне, и уже кончала переднюю, и вдруг выпрямилась перед мужем. Должно быть, он привык теперь к этим ее необыкновенным волосам и к ее тонкому, девичьему стану, который он мог держать в руках своих, и уже не замечал, как выглядит этот ее прелестный стан среди предметов и людей.
И ей даже не в чем было упрекнуть его. Они сошлись такими юными, когда никто из них не помышлял понуждать другого к выбору того или иного рода жизненного поведения; она сама пошла на то, что стало теперь главной причиной ее душевной неустроенности. А Павлуша по-прежнему был добр и ласков, делился с ней всем, что широким потоком вливалось в его жизнь, и даже в минуты размолвок с женой никогда не повышал на нее голоса. Когда она могла поспеть за Павлушей и внешние обстоятельства не препятствовали их желаниям, он охотно вовлекал ее в круг своих новых знакомств, занятий, развлечений.
И долгое время она была довольна своей судьбой, пока не увидела, что Павлуша привык к удобствам, которые предоставляет ему избранный ею род жизни, и не хочет и не умеет думать о ее жизни, как она течет безотносительно к его или их совместному существованию. "У всех так", - говорил он теперь, если говорил серьезно. Но она видела, что он считает возможности, отпущенные его жене, большими, чем "у всех", благодаря завоеванному им положению...
ресурс Эмиль Золя (Emile Zola)
